Как тюрьма может изменить человека

Проблема: колонии не «исправляют»

Само название «исправительная колония» подразумевает, что заключенные в ней изменяются в лучшую сторону. Название появилось еще в Советском Союзе, только там колонии были «исправительно-трудовыми», и это было вполне в духе советской идеологии. Труд, как известно, мог и из обезьяны сделать человека — не говоря уже о преступнике. На деле заключенных просто использовали в качестве бесплатной рабочей силы, в том числе на знаковых стройках сталинской эпохи.

В 1997 году колонии по всей России переименовали просто в «исправительные». Что именно должно исправлять их обитателей, государство не уточнило.

В дискуссии о реальной функции тюрем и колоний в обществе — любом, не только советском — важную роль сыграл философ Мишель Фуко. Он был членом «Группы информации о тюрьмах», участники которой общались с заключенными и распространяли информацию о том, что происходит во французских тюрьмах.

Именно из деятельности группы в 1975 году родилась книга «Надзирать и наказывать», в которой Фуко поместил тюрьму в один ряд с другими государственными институтами, призванными дисциплинировать человека через его тело — и изолировать его, если он этой дисциплине сопротивляется.

Вскоре практически всему миру пришлось признать, что заключенных в тюрьмах никто не собирается исправлять.

Современные авторы также подтверждают, что лишение свободы не помогает сократить уровень преступности в обществе, а, наоборот, повышает риск рецидива. Заключенный становится частью системы, из которой сложно, а порой и невозможно найти выход.

«Популярная ФСИНология»: немного цифр

Российская система колоний и тюрем — одна из крупнейших в мире.

По данным ФСИН, на 1 сентября 2018 года в российских колониях, СИЗО и тюрьмах находились 582 889 человек, что сопоставимо с населением крупного города, например Тюмени или Владивостока.

Это число постепенно снижается, но показатели рецидива в России остаются запредельными.

На 2015 год 85 % российских заключенных были судимы два и более раза.

В 2017 году Центр стратегических разработок опубликовал доклад, согласно которому 55 % российских осужденных находятся в зоне «невозврата», то есть вряд ли вернутся к обычной жизни. Люди совершают преступления, едва освободившись из тюрьмы, по дороге домой. Но почему?

Психология тюрьмы

Чтобы понять, как тюрьма влияет на психику, надо представить себе жизнь в заключении.

В колониях и тюрьмах установлен жесткий распорядок дня — примерно одинаковый по всей России. Подъем для всех в шесть утра, отбой в десять вечера. Если у заключенных есть работа (а обычно она есть), ее нельзя пропускать. Например, женщины-заключенные, как правило, работают швеями. Шьют по 8 часов в день, но к этому обычно прибавляются добровольно-принудительные переработки, то есть еще половина смены. Иначе дневной или месячный план не выполнить. Зарплата при этом составляет не более 300 рублей в месяц.

Остальное время расписано по минутам: на завтрак, обед и ужин отводят по полчаса, чтобы привести себя в порядок утром — 10 минут. Еще по 40 минут уходит на ежедневные проверки. Даже на поход в туалет выделяют специальное время. В выходные, конечно, можно немного расслабиться, но вариантов отдыха в колонии не так много. Из развлечений обычно есть телевизор.

Постепенно заключенные полностью адаптируются к распорядку, в котором они не принадлежат сами себе.

Режим дня лишь часть этой дисциплины. Тюрьма диктует и нормы внешнего вида, начиная с униформы и заканчивая множеством мелких правил и запретов. В женских колониях, например, действуют ограничения на макияж, волосы всегда должны быть убраны под косынку. Малейшие нарушения могут повлечь за собой наказание. Тело подвергается максимальному контролю. В колониях и тюрьмах практически не работает врачебная тайна, и, если у заключенного ВИЧ или туберкулез, об этом узнают все.

Постоянный страх перед сотрудниками колонии, у которых есть реальная власть (а иногда вообще ничем не ограниченная, как показывают нам последние случаи пыток в российских ИК), и вообще вся структура повседневной жизни в колониях приводит к неизбежным изменениям в личности заключенного. Сюда добавляется давление со стороны других заключенных: среди них есть своя «система каст», а «понятия» о жизни далеки от норм на свободе. В женских тюрьмах иерархия не такая жесткая и в целом, по словам исследователей и самих заключенных, морального давления меньше. Например, нет четкого деления на «блатных», «воров» и другие касты, гомосексуальность не так сильно стигматизирована, в целом меньше насилия. Впрочем, всё это не делает женские ИК гуманными, и выживать в них непросто.

Чтобы справиться с условиями заключения, женщины в колониях образуют «семьи». Сексуальная связь между партнерками необязательна, главный элемент подобных отношений — забота.

В колонии любовь проявляется в бытовых мелочах: достать для «жены» сладости или сигареты, помочь с работой, элементарно выслушать. Но не всё так радужно. Зачастую «семьи» создаются не на почве взаимных чувств, а из необходимости, например, бедная арестантка объединяется с той, которую «греют» (то есть поддерживают) на воле. Так одни женщины попадают в полную зависимость от других.

Специфика женских колоний заключается еще и в том, что многие женщины растят там своих детей.

Это отдельный мир, о котором стали говорить совсем недавно. В детских домах, или, как их еще называют, в «домах малютки», при ИК на 2013 год содержались 772 ребенка. Детей воспитывают в группе, мамы навещают их каждый день, времени на встречи у них немного. Обычно они вместе гуляют во «дворе» — на бетонном пятачке, окруженном высокими стенами.

Малыши попадают в детские дома при колониях по двум причинам: либо у матери не получается оформить опеку на ближайших родственников, либо она родила уже в колонии. Последний вариант более вероятный. К беременным в колонии вообще особое отношение.

Женщины в ИК часто одиноки: от них отказываются родственники, их бросают мужья, на воле их никто не ждет. У многих из них беременные сокамерницы вызывают зависть.

К тому же шансы выйти по УДО у будущей мамы резко возрастают. Но рассчитывать на поблажки со стороны администрации не приходится: общий режим дня и работу никто не отменял. О полноценном регулярном медицинском обследовании и речи быть не может. Две лишние ложки творога в день и два вареных яйца да отдельная камера для беременных после 6-го месяца — вот и все «привилегии».

Впрочем, и отдельная камера может ощущаться как подарок судьбы, когда ты за решеткой. В ИК уединение — роскошь, далеко не всем и не всегда доступная. Заключенные живут в комнатах на несколько десятков человек, где кровати никак не отгорожены друг от друга. Работают тоже вместе, вместе выходят на прогулки. Особой ценностью становится место у стены или в углу: на такой кровати есть возможность отвернуться к стенке и хотя бы некоторое время никого не видеть.

Особенно тяжело выходить на свободу тем, кто сидел более пяти лет. Эти люди привыкают к статичным условиям колонии. Она становится для заключенных и тех, кто вышел на свободу, проверенным и понятным пространством, где «ужин, макароны дают». В реальном же мире всё слишком быстро меняется: законы, рынок труда, технологии, мода. За пределами колонии — неизвестность. Поэтому в ИК возвращаются снова и снова.

Ресоциализация

Как быть с системой, которая воспроизводит сама себя, большой вопрос. Один из возможных ответов — программы ресоциализации для бывших заключенных и для тех, кто только готовится выйти на волю.

Такие программы работают в странах по всему миру. Их организуют и государственные ведомства, и общественные фонды, которые с ними сотрудничают. По содержанию они бывают очень разными: могут включать психологическую помощь, профессиональное образование, занятия по повышению компьютерной и финансовой грамотности, юридическую помощь (например, в возвращении жилья), последующее сопровождение и поддержку. Для большей эффективности эти элементы стараются сочетать.

В России есть несколько фондов, которые помогают заключенным освоиться на воле. Один из них — «Протяни руку», который открыла юристка Светлана Бахмина при поддержке предпринимателя Валерия Баликоева. Светлана знает о жизни в тюрьме не понаслышке: она одна из фигурантов «дела ЮКОСа». Идея создать организацию, которая будет помогать женщинам в колониях, пришла к ней в заключении. Сейчас фонду «Протяни руку» уже четыре года, он сотрудничает с несколькими женскими колониями. Одна из его программ, «Возрождение», которую реализуют при поддержке Фонда президентских грантов, направлена именно на ресоциализацию бывших заключенных и их семей.

Конечно, возможности небольших благотворительных фондов ограничены: они могут, как «Протяни руку», собрать для освободившихся мам с детьми дорожный комплект, чтобы они спокойно доехали до дома (а он может быть в тысячах километров от места заключения). Могут помочь восстановить документы, получить профессию, оказать адресную поддержку. Однако серьезные проблемы вроде трудоустройства фонды решать не могут: это проблемы системные, они требуют изменений в законах и во всей практике сопровождения бывших заключенных.

«Дочка называет меня „мое талантище“»

Чтобы устроить свою жизнь на воле, нужно найти работу. В теории судимость не может служить причиной отказа со стороны работодателя, если это не работа в сфере образования, лечения и воспитания детей. На практике бывшим заключенным отказывают повсеместно. Защитить свои права при этом очень сложно: работодатель никогда не признает, что отказал из-за судимости. Специальных государственных программ по трудоустройству бывших заключенных в России нет, есть только квоты на прием на работу в отдельных регионах.

О том, как важно найти заработок, чтобы реабилитироваться, говорят и сами заключенные.

«Главное — профессия в руках», — делится своим опытом наша собеседница Алла (имя изменено). Алла трижды оказывалась в колонии, в основном за хранение наркотиков, в первый раз попала в тюрьму в 18 лет, сразу после родов. За десять лет она провела меньше года вне ИК: «Как выходила из тюрьмы, первым делом бежала за наркотой».

Сейчас Алла уже три года на свободе. С наркотиками удалось покончить. Изменить жизнь ей помогло несколько обстоятельств, и в числе главных она называет профессию. Еще до первого срока Алла успела выучиться на парикмахера. Специальность помогала ей и в тюрьме, и на свободе. Сейчас женщина работает в салоне красоты, «в одном из лучших салонов города», как подчеркивает она. Это позволяет ей обеспечивать себя, дочку и маму — они живут все вместе. О своей работе Алла говорит с гордостью: «Мои клиенты доверяют мне, а сама я постоянно учусь, повышаю квалификацию, развиваюсь. Родные мной гордятся, дочка часто называет меня „мое талантище“».

Аллу очень поддерживает ее мама, и это тоже помогло ей наладить свою жизнь. Мама воспитывала внучку, когда Алла была в колонии, отправляла передачи. А главное — продолжала верить, что дочь в какой-то момент сможет всё изменить. Мама согласилась на переезд из Владивостока, где они раньше жили, в небольшой город под Екатеринбургом, чтобы Алла могла сменить обстановку. «Я маме за это очень благодарна. Смена круга общения очень помогает после отсидки. В новом месте тебя никто не знает — и можно начать жизнь с нуля». Наконец, большую помощь оказал Алле уже упомянутый фонд «Протяни руку». Сейчас у нее «новая жизнь, новые интересы», о прошлом она старается не вспоминать.

«Ела кору от деревьев, чтобы с голода не умереть»

Вторая главная проблема бывших заключенных — это жилье. Многие выходят из колонии прямиком на улицу. Дом или квартира либо приходит в негодность, либо родственники законными и незаконными путями присваивают и не пускают хозяйку.

Примерно так случилось с Людмилой Михайловной — пенсионеркой из деревни Борки в Тверской области. Людмила Михайловна попала в колонию после того, как перед Новым годом срубила в неположенном месте голубую ель.

Она не знала, что совершает преступление, и арест накануне праздника стал для нее неожиданностью: «Принесла домой, поставила красавицу, повесила игрушки. А утром милиция в деревне появилась. Стучатся ко мне. Я открываю двери. Они и спрашивают, есть ли у меня елка. Я, конечно, отвечаю, что есть. Просят показать. Приношу, а на свету видно, что она голубая. Они меня взяли под руки и увели». Женщина получила три года колонии.

До ареста Людмила Михайловна делила с братом дом, который достался им от матери. Обратно ее ни брат, ни его семья не ждали: «Чашку супа обещали налить — и всё».

Женщина осталась на улице, без еды и средств к существованию, ела траву и кору с деревьев, чтобы не умереть с голода. Когда брат с женой переехали в соседнюю деревню, стала жить в их старом доме.

Денег не было, и она за небольшую плату помогала соседям — колола дрова, копала грядки, разгребала снег. На еду хватало, а вот за свет платить было уже нечем, и его вскоре отключили. Когда соседи с работой помогать перестали, начала воровать. Так Людмила Михайловна оказалась в колонии снова. «Там меня хотя бы кормили, крыша над головой была», — объясняет она.

Сейчас дом, в котором живет Людмила Михайловна, находится в плачевном состоянии: потолок провалился, отопления нет. У женщины проблемы с ногами, она передвигается на ходунках, поэтому пенсию вместо нее забирает брат. Часть денег при этом он оставляет себе. Людмила Михайловна с этим ничего сделать не может.

Через дорогу от ее дома живет сосед Николай, который помогает ей по дому и в саду. Именно он рассказал нам историю Людмилы Михайловны — а еще снял видео о ее жизни. Не так давно его увидела глава сельсовета деревни Борки и пообещала помочь с новым жильем.

Помощь особенно уязвимым

История Людмилы Михайловны показывает, что программы реабилитации должны учитывать особенности различных социальных групп. Сложно придумать такую программу, которая одинаково хорошо помогала бы людям разного гендера, уровня образования, с разным жизненным опытом.

Женщинам, которые выходят из тюрем, например, часто нужна помощь с возвращением детей, которые находятся под опекой или в приемной семье, либо с восстановлением родительских прав.

Кроме того, многие женщины-заключенные имеют опыт домашнего и сексуального насилия, вовлечения в проституцию, и им нужны психологи, чтобы с этим опытом справиться и наладить свою жизнь.

Отдельная история с колониями для несовершеннолетних. Таким заключенным необходима базовая социализация: часто получается, что до колонии они находились в дисфункциональных, социально изолированных семьях, сталкивались с насилием, с детских лет вовлечены в преступность и другой жизни не знают. Важно дать им возможность ее увидеть.

Особые программы ресоциализации разрабатывают для людей с инвалидностью, пожилых заключенных, малограмотных, для заключенных с ментальными проблемами.

Отличает всех перечисленных людей одно: они особенно уязвимы, и это делает учебу, поиск работы, жилья, заботу о себе, общение с другими людьми и в целом жизнь в социуме (не говоря уже о жизни счастливой) чрезвычайно сложным или даже невозможным делом.

А может, просто не сажать?

Ресоциализация заключенных — процесс сложный и дорогой. При этом эффективность подобных программ до сих пор не доказана.

Что доказано, так это польза от гуманизации всей системы исполнения наказаний. Речь не только о том, чтобы сделать жизнь в колониях более сносной, но и вообще об отходе от тенденции лишать свободы по любому поводу.

Российские суды завалены незначительными делами: кражи в магазинах, предъявление фальшивых удостоверений, драки в кафе. За них логичнее наказывать штрафом, исправительными обязательными работами — и не множить заключенных, тем более если человек совершил преступление впервые.

Примером страны, власти которой пошли на радикальную гуманизацию пенитенциарной системы и права, являются Нидерланды. Еще десять лет назад в европейском рейтинге стран по количеству заключенных это государство соседствовало с Россией. Сегодня их показатель один из самых низких — 59 заключенных на 100 тысяч населения (в России — 405). Изменение произошло в кратчайшие сроки: с 2005 года приоритетным видом наказания в Нидерландах стали общественные работы и штрафы. В тюрьму можно попасть за преступление против личности или насильственные действия — и уж точно не за срубленную ель.

Голландская статистика показывает: сокращение числа заключенных не приводит к росту преступности в обществе. Наоборот, ее уровень снижается.

Впрочем, и эти данные нельзя интерпретировать однозначно: снижение преступности может быть связано с плохой раскрываемостью дел или с тем, что люди стали меньше обращаться в полицию. Что будет с ситуацией в Голландии дальше, покажет время. Пока же власти страны вынуждены «импортировать» заключенных из соседних стран — Норвегии и Бельгии, чтобы просто не закрывать все тюрьмы и не лишать их сотрудников рабочих мест.

Отец Глеб Каледа, первый настоятель тюремного храма в Бутырской тюрьме, писал, что даже священнослужители боятся идти в тюрьмы. Что уж говорить о мирянах! Нам по-прежнему кажется, что слова Христа «был в темнице и вы не пришли ко Мне» будут сказаны не нам, а кому-нибудь другому; что этим должны заниматься какие-то особые, специально обученные люди.

Так ли это? Что нужно заключенным – тем, кого мы больше привыкли сторониться, нежели протягивать руку помощи? Как тюрьма меняет людей, и почему важен любой, даже отрицательный ответ на любое письмо из зоны?

Кто они?

Татьяна Щипкова, отсидевшая в начале 80-х годов по сфабрикованному делу за попытку подпольно издавать православный журнал, в своей книге «Женский портрет в тюремном интерьере» рассказывает такую историю. В их лагере за убийство сидела женщина, очень тихая, светлая и радостная, которая безропотно бралась за любую работу. Оказывается, муж пил и страшно бил ее, изощренно мучил. И вот увидев одну из таких сцен, ее сын от первого брака, подросток, не выдержал… Мать села вместо сына, признавшись на суде: мужа убила она.
В тюрьме собраны очень разные люди. По словам отца Глеба Каледы, это и такие женщины, в отчаянии убившие своих пьяных мужей-тиранов, и солдаты, не выдержавшие издевательств старослужащих, и закоренелые уголовники, и наркоманы, и садисты, и романтики, которых сманила мечта о красивой жизни, и «подставленные начальством наивные интеллигенты», и невинно осужденные, и маньяки… Кстати, как подмечает священник, в тюрьмах много бывших спортсменов – мастеров по боевым искусствам, гордых своей силой и жаждавших ее продемонстрировать.

Вообще, при попытке писать о тюрьмах становится ясно, что на один опыт найдется другой – противоположный. Это одновременно территория зла и территория добрых начинаний.

«В тюрьме пишут иконы, изготовляют самогонные аппараты, из каблуков мужских ботинок делают удивительной красоты брошки, ссорятся друг с другом, пишут стихи, ищут формы сосуществования, – пишет отец Глеб в книге «Остановитесь на путях ваших». Записки тюремного священника». – Это большой и сложный мир со своими законами, иерархией, взаимоотношениями…»

Зачем в этом мире нужны христиане? Казалось бы, преступил закон – понеси наказание, все справедливо, зачем вмешиваться? Может, лучше помочь другим – нуждающихся миллион!

Руководитель Правозащитной организации помощи жертвам преступлений «Сопротивление» Ольга Костина вспоминает такой случай: добровольцы организации были на отпевании – мужчину, занятого на нескольких работах, убили во время очередного рейса. У него осталась семья, маленький ребенок. Денег на похороны не было – пришлось волонтерам срочно, по копейкам собирать нужную сумму, они выбились из сил и были подавлены горем, постигшим эту семью. А в храме увидели ящик с надписью: «Пожертвуйте заключенным», и это их просто оглушило.

Конечно, помогать надо и тем, и другим. Расставлять жизненные трагедии по шкале тяжести – наверное, не наше дело. «Чем больше проходит лет: тем меньше я чувствую себя преступницей и тем больше – жертвой», – слова женщины, осужденной за продажу наркотиков. Преступники, которых ненавидят наученные родственниками собственные дети или которых вовсе никто не ждет на воле – тоже несчастны. А что, если наказание несоразмерно преступлению? Подросток из семьи алкоголиков украл еду в магазине, оказался в колонии для несовершеннолетних, где его изнасиловали. Ад на земле, темное, страшное царство – кто его заслужил? Как важно, чтоб туда, хоть в щелочку, но проник луч света.

Нечеловеческие условия

Недавно опубликовала небольшую заметку Светлана Бахмина, бывшая сотрудница ЮКОСА, вернувшаяся из заключения. Она пишет: «Большая часть душевных сил уходит на то, чтобы оставаться человеком».

Тюрьма – это насильственная ломка всего хода жизни. Это, во-первых, сам факт лишения свободы, «когда нет возможности каждый день видеть своих детей, побыть одной, просто пройтись по улице…»

Во-вторых, вынужденность общения, каждый день с одними и теми же людьми, которых ты не выбираешь. Отец Павел Флоренский писал из заключения на Соловках: «Необходимость быть всегда на людях, видеть и соприкасаться с некоторыми, к которым кроме отвращения ничего не испытываешь, невозможность уединиться, сосредоточиться и продумать что-нибудь углубленно, безчисленные трения… — все это подтачивает нервную систему…».

В-третьих, нечеловеческие бытовые условия.

В-четвертых, иерархия. Колонии, как пишет отец Глеб, царство рецидивистов и «воров в законе». От беспредела, к сожалению, не застрахован ни интеллигент, подделавший финансовую отчетность, ни малолетний преступник, научившийся разбойничать раньше, чем читать.

В-пятых, бездействие. Сегодня заключенные не строят Беломорканал, у них много свободного времени, и что с ним делать в четырех стенах, когда ни литературы, ни бумаги для писем не хватает на всех – не ясно…

У некоторых в тюрьме происходят психические сдвиги… Вот мир, в который попадает человек – виноват он или нет.

Новая жизнь?

В ГУЛАГе тайно служили Литургию на груди у заключенных епископов. Сейчас священники не отбывают сроки за свою веру, но зато могут служить Литургию в тюрьмах явно, хоть и редко. Колония, где есть хотя бы молитвенная комната, заметно отличается то той, где ничего подобного нет. В одном из писем заключенный признается, что после перевода в зону, где есть храм и церковная община, ему показалось, что он попал из ада в рай.
Многие свидетельствуют, что на зоне есть люди, совершенно потерявшие человеческий облик. Но это не значит, что нет тех, кто задумывается над жизнью и хочет ее исправить. Писательница Юлия Вознесенская рассказывает, как однажды к ней пришли совершенно незнакомые зэчки и сказали: «Мы знаем, ты верующая, расскажи нам про своего Христа».

«Счастье – это обретение смысла жизни. Значит, и счастье я обрела тоже здесь, в заключении», – это слова еще одной заключенной.

А вот дальше наша логика рисует радужные картинки: сел в тюрьму – прочел Библию – уверовал – стал другим человеком – вышел на волю, начал новую жизнь. Хорошая схема, но, к сожалению, не жизненная. Одна из добровольцев тюремного служения свидетельствует, что из трех человек, начавших с ней переписку, двое постепенно отошли от Таинств, когда оказались на свободе. «Я начну новую жизнь!» – пишут многие, многие этого искренне хотят. Но воли частенько не хватает.

Отчасти в этом виновата наша система исполнения наказаний, заточенная главным образом под то, чтобы наказать преступника – а дальше, что называется, хоть трава не расти. Еще хуже другое: в тюрьме атрофируется чувство ответственности. Есть режим, есть какое-то питание, одежда, медицинское обслуживание, каждый шаг подконтролен, расписан – и так человек живет годами. Так что свобода зачастую становится непосильным испытанием – необходимостью снова перестраиваться. К этой перестройке хоть как-то стараются помочь подготовиться те, кто пишет заключенным.

«Мне кажется, они как дети, – говорит Ольга Яковлева из Центра духовной поддержки православных общин в заключении при ПСТГУ. – Обижаются, например, очень легко». Обычное дело в письмах – требовательность, а то и наглость. Честно говоря, именно такое письмо побудило меня заняться этой темой и приступить к этой статье. Хорошее, написанное очень славным русским языком, цельное письмо, в котором откровенно сквозило едва сдерживаемое: «Есть мы, несчастные, есть вы, сытые, довольные и бессовестные. Вы обязаны помогать нам».

Как реагировать? «Когда начинаешь говорить с заключенным по-хорошему, по-доброму, все это разделение на «зэков» и «вольняшек», все претензии уходят, – говорит Ольга Яковлева. – Не нужно давать собой манипулировать, позволять давить на жалость. С заключенным надо разговаривать очень уважительно – впрочем: как и с любым человеком. Малейшая фальшь, презрение или страх безошибочно угадываются».

В тюрьме, по сути, созданы все условия для того, чтоб человек озлобился, замкнулся в себе, разучился доверять людям, верить в их бескорыстие, почувствовал себя униженным, одиноким. София Григорьевна Бобкова пишет: «Первое, с чем я столкнулась, когда начала в 1998 году переписку с заключенными, это необычайная жажда общения с человеком из мира, где человеческие отношения построены как-то иначе по сравнению с тем, что окружает людей там». Ответа всегда ждут – это глоток свежего воздуха, это хоть какая-то опора, знак, что хоть кому-то ты нужен. Рассказывают, что один заключенный повесился из-за того, что на его письма не пришло ни одного ответа. Правда это или нет – проверить невозможно. Но что точно можно проверить – это то, что в храмах и отделах по тюремному служению лежат неделями и иногда месяцами стопки писем, на которые некому ответить – не хватает рук. И желания…

Кому писать?

Можно поделить зэков на хороших и плохих, уголовников и единожды оступившихся, тех, кто в храм ходит, и кто не ходит, и переписываться «с хорошими». Наверное, это все равно, что брать из детских домов только здоровеньких и симпатичных детишек. Прекрасна, но не живуча иллюзия, будто вас ожидают лавры просветителя и духовного «учителя», за которым народ стройными рядами потянется в Царство Небесное. «Есть и трудные подопечные: и поверхностно верующие, есть просто жалующиеся на бедственное положение в материальном плане, – рассказывает София Григорьевна, – но не стоит ли нам ради вероятности спасения хотя бы одного грешника написать тысячу писем?»

Матерые уголовники, почти всю жизнь проведшие на нарах, бывает, способны измениться: «У меня 7-я судимость. Всю сознательную жизнь я здесь. Впереди не было ни просвета, ни надежды на жизнь нормальную. Кому нужен уголовник? На работу не устроиться, в общем, дорога была одна – назад, в лагерь… Но однажды в нашей камере появилась Библия. Прочел от нечего делать. Скажу честно – ничего не понял. Прочитал во второй раз, немного понятнее стало. Прочитал третий раз и читаю до сих пор. Мировоззрение стало меняться. Я пропал в обычной жизни, но в духовной могу спастись… Я не пойду больше в лагерь, даже если придется подохнуть с голоду…»

Последний бастион – страх. «Не бойтесь переписки с заключенными, – пишет Лариса Сергеевна Хрусталева, – это – бедные оступившиеся люди, которым просто не хватает доброго участливого слова и простого человеческого общения».
Самое распространенное опасение: «Допустим, ты пишешь верующему осужденному прекрасные письма, рассуждаешь о любви Христовой, а он освободится, приедет и будет справедливо желать, чтобы ему эту любовь явили. И что?» Тут есть ошибка. Цель переписки – поддержать, помочь настроиться на церковную жизнь и разобраться в ней, а не взять на себя ответственность за жизнь другого человека. Как правило, с выходом заключенного на волю переписка заканчивается. Но может и продолжаться. Бывают исключительные случаи, когда друзья по переписке становятся друзьями и по жизни.

Кто может писать?

Кто может заниматься тюремным служением? «Здесь нужны люди с любвеобильным сердцем, твердой верой, уравновешенные и спокойные. Нельзя привлекать экзальтированных особ и лиц, лишенных чувства долга», – пишет отец Глеб Каледа. Наверное, это должны быть люди зрелые, прожившие жизнь. Хотя не факт: средний возраст заключенных – 24 года, и один 26-летний катехизатор признался как-то: «Да, мы ровесники, но мне с зэками говорить о Боге легче, чем с людьми с улицы». И еще появилась новая, очень интересная тенденция: в Центре поддержки заключенных при ПСТГУ сейчас работают две матери, чьи сыновья «мотают срок». Прекрасный пример для других: вместо отчаяния эти женщины нашли свое дело, которое знают лучше многих.

Сами правила переписки с заключенными вырабатывались опытным путем. Прежде чем начинать, нужно ознакомиться с памяткой, которая есть, например, на сайте www.4prison.ru. Эти правила надо усвоить.

Изменение сознания

Даже в обычной компании мы с большой вероятностью можем определить побывавшего в местах лишения свободы. Видим по особым повадкам, взгляду, манере поведения. Человек в заключении меняется. И, увы, не в лучшую сторону.

Как только человек попадает за решётку, он испытывает стресс. Изоляция. Камера. Здесь меняется самосознание человека, начинающего воспринимать окружающий мир как агрессивную среду. Приходят подавленность, растерянность, отчаяние, а жизнь теряет перспективу. Уже в первые дни за решёткой, когда привычный образ жизни и привычные связи остались позади, личность начинает меняться в сторону депрессии, истерического и психопативного поведения. Не саморазрушиться зеку помогают психологи.

«Начинается наша работа с первых часов пребывания осуждённых в следственном изоляторе либо в колонии. Это диагностика, и сейчас есть немаловажный момент – психолог общается с заключённым только с его согласия», – говорит Анатолий Михайлович.

Как меняется заключённый

Начальник психологической службы Анатолий Шелков выделяет пять основных изменений, происходящих с заключёнными:

• Обостряется чувство подозрительности, излишней осторожности. В своей новой (а для кого‑то и обычной) среде – СИЗО, колония – заключённые всегда ждут подвоха, провокации от товарищей по несчастью. Обостряет ситуацию тот факт, что соседей здесь не выбирают.

• Пропадает боязнь попасть за решётку. От этого неспособность переступить опасную черту стирается.

• Поведение смещается в сторону базовых инстинктов. В заключении желания большинства однообразны и просты – вкусно поесть и получить плотские удовольствия. Есть пропадающие в библиотеках интеллектуалы, но их крайне мало. Да и это, как говорят психологи, часто мошенники и аферисты, а читают они, чтобы не растерять профессиональную хватку.

• Вырабатывается стойкая неприязнь к правоохранителям. Вроде бы парадокс, но, как правило, заключённые не себя, а именно их начинают винить во всех своих бедах.

• Трудность адаптации к нормальной жизни. Вышедший из‑за «колючки» человек в большинстве случаев чувствует себя чужим и ненужным. Особенно сильно это проявляется у заключённых, отбывших длительные сроки.

Всех нужно спасать

«Мы составляем психологические портреты заключённых с рекомендациями по индивидуальной воспитательной работе, которые приобщают к их личным делам, – рассказывает майор Шелков. – Заключённых, склонных к деструктивному поведению, ставят на профилактический учёт. За ними ведут постоянное наблюдение».

Даже с маньяками, педофилами и убийцами психолог всегда предельно корректен. Если любой человек может не скрывать своё отношение к преступнику, то психолог должен не только понять его, но и вывести из депрессивного состояния. Для него нет плохих и хороших.

Чего боятся иностранцы

Особенно много страхов перед русской тюрьмой у иностранцев. В наши тюрьмы попадают афганцы, турки, молдаване, африканцы…

«У них зачастую уже сформирован негативный образ русской тюрьмы, – объясняет Анатолий Шелков. – Многие рисуют себе картины пыток и насилия. Из‑за другого менталитета, культурных особенностей и языкового барьера работать с ними сложнее. И часто складывается ситуация, что психолог – единственное связующее звено между заключённым и всеми службами СИЗО. Отсюда большое доверие и внимание иностранных заключённых к психологу».

Кстати, сам Шелков блестяще владеет английским и румынским языками, что позволяет ему свободно общаться с иностранными заключёнными. И, естественно, помогать.

И сотрудники тоже люди

Тюремные психологи работают не только с заключёнными, но и с сослуживцами – помогают им переживать стрессы, ведь работа за решёткой не приносит особого позитива. Анатолий Шелков признаётся, что с сотрудниками УФСИН работать намного проще:

«Они при поступлении на работу проходят тщательный отбор, в том числе психологический. Как правило, люди стрессоустойчивые. А вот заключённые попадают всякие. И многие из них просто не в состоянии справиться с проблемами без нашей помощи…»

Одной из наиболее трудных социальных проблем, не перестающей на протяжении длительного периода времени быть предметом исследований, является социальная адаптация лиц, освобождающихся из мест лишения свободы. 

Жизнь каждого осужденного делится на «до срока», «наказание/исправление» и «свободу». Ни один из этих периодов невозможно объединить. Человек проживает три разные жизни и несколько раз старается заново выстроить систему принципов и ценностей.  

Сначала ты живешь непринужденно, строишь планы.  У тебя могут быть дети, отношения, работа, верная собака. Знаешь, что есть колония, тюрьма, что все это страшно. Но тебя это не касается, тебя все обойдет стороной. А потом «бах» — и ты не знаешь, что делать. 

Оказываешься на зоне, пытаешься вспомнить все, что знаешь об этом месте. Как вы себе ее представляете? Я, например, вспоминаю жесткие и кровавые фильмы, в которых с первого же дня новичкам приходится не жить, а выживать. А главарь – здоровый, с наколками и шрамом на лице, говорящий взглядом, что ты уже наполовину мертв. Сейчас это звучит смешно, но столкнувшись с такой ситуацией, человек теряется. И он снова младенец, не умеющий ходить. Разбирайся сам, что можно делать, а что нельзя.  

А что после? Что делать, если ты молодым попал за решетку, и вся юность прошла там? Пока твои ровесники путешествовали, читали книги, расставались и заводили новые отношения, пока изменили музыкальный вкус от и до, перепробовали не один модный лук, ты жил одним и тем же днем. Вспомните свою жизнь, предположим 8 лет назад. Какой она была? Теперь представьте, что вы переместились в сегодня. Не знаете «Скриптонита», новых улиц и баров. Что вы будете делать? Как к вам отнесутся люди?  

После срока есть два пути: совершить преступление и вернуться или наверстать упущенное и продолжить жизнь на свободе. И снова приходится ломать уже сложившуюся систему ценностей и адаптироваться к новому миру. Если человек пытается утроиться на работу, является хорошим сотрудником, но привлекался по «уголовке», ему говорят «пока». Если пытается завести друзей, а они пугаются его заключения. Если ищет поддержки, но ее не оказывают из-за страха, он сдается. В этом случае он пытался придерживаться второго плана, но только слышал «нет». И что остается? Вернуться туда, где его не будут отталкивать. И в этом виноват уже не он, а наше стереотипное поведение. 

Мои слова подтверждает социологическое исследование на базе учреждений Управления Федеральной службы исполнения наказаний (Россия). Согласно исследованию, «осужденному на протяжении всего срока отбывания наказания в виде лишения свободы по крайней мере трижды приходится переживать весьма сложные адаптивные ситуации:  

• первичная адаптация к исправительному учреждению; 
• адаптация к сложившимся условиям пребывания в исправительном учреждении; 
• адаптация к условиям жизни на свободе. 

В связи с этим его адаптивные возможности значительно снижаются, и он порой не способен в условиях свободы в должной мере нейтрализовать отрицательные последствия пребывания в изоляции от общества. В результате возникают проблемы в адаптации к жизни на свободе». 

Если говорить конкретно про адаптацию на свободе, то основными проблемами, с которыми сталкиваются осужденные, являются:  

1. недостаточная осведомленность о событиях, происходящих на свободе;  
2.  отсутствие квалифицированной психологической помощи;  
3. трудности с устройством на работу; 
4. отсутствие постоянного места жительства;  
5. недостаток материальных средств;  
6. наличие судимости. 

Все это можно проследить на истории одного героя. Олег (имя изменено) согласился поделиться своим опытом. 

Часть 1: До заключения 

«В 21 год моя жизнь не сильно отличалась от жизни обычного юноши: любимая девушка, нормальная машина, учился в московском институте, подрабатывал. Была лишь одна слабость – легкие наркотики. Иногда курил с друзьями. Два раза получал штраф за вождение в нетрезвом виде. Первый раз выпил чуть-чуть пива, а второй – покурил с другом». 

Часть 2: Тюрьма и зона. Приговор 

«Решили покурить в компании друзей. Все скинулись, и я поехал покупать. В 2011 году меня  осудили по ст. 328 ч. 3 УК РБ за посредничество в приобретении марихуаны сроком на 8 лет.  

К тому моменту следствие уже длилось полгода. Из общения с адвокатом понимал, что меня ждет. Поэтому реакции на озвученный приговор не было. Я даже испытал облегчение. Тюрьма и зона – разные вещи. После тюрьмы приезжаешь на зону. Там стоят дома и можно выйти на улицу. Поэтому плавно перешел к следующему этапу».  

Обстановка в исправительной колонии 

«На зоне попадаешь в комнату, где живут 20-30 человек. Будни не отличаются друг от друга. Всегда встаешь в 6 утра, идешь всем строем в столовую. Ешь примерно 7 столовых ложек овсяной каши, сваренной на воде. Если перевернуть тарелку, каша даже не выпадет. В добавок белый хлеб, который не отличишь от черного. Потом на работу. Загоняют  300-500 человек в цех, и работаете по 8 часов. За это даже не платят. Из свободного времени – 2 часа и выходные. Постоянно одно и то же целых 8 лет». 

Общение с заключенными и администрацией 

«Живешь бок о бок с разными людьми: и наркоманы, и алкоголики. Если возникают конфликты, то по непонятным причинам. В основном, это мелочи. Вот представьте. В камерах почти ничего нет. Ручки, бумажки, книжки, из электроприборов – кипятильник. Конфликт может возникнуть, если не так посмотрел, не то сказал или захотел выпить чай пораньше. Такие стычки объясняются только стрессовым состоянием. Все озадачены своими судьбами. А так можно спустить пар. 

Но большую враждебность можно заметить со стороны администрации. Хочешь узнать человека – дай ему власть. Я наблюдал сотни неправомерных и надменных ситуаций с их стороны. Например, в тюрьме просишь отвести в душ, а тебя игнорируют. На зоне, если стало плохо и просишь вызвать врача, могут просто пообещать, но помощи вряд ли дождешься. Один из случаев: человек заболел.  Жил в комнате, в которой самый сильный и авторитетный решил держать окно постоянно открытым. После выписки из санчасти просил не отводить обратно. Эту просьбу проигнорировали, не разобравшись в ситуации. Он сходил на свидание с мамой, а на следующий день умер. Моему соседу говорили, что он здоров, пока по воле случая приезжий доктор не обнаружил пневмонию. Или идешь к стоматологу, а тебе вырывают не тот зуб.  

Пенитенциарная система несовершенна. Правила выстроены справедливо и хорошо, но только на бумаге. Срок – это не исправление, а наказание. Хватает людей, которые сошли с ума. Человек может разговаривать сам с собой, кричать в стену. И никому до него нет дела. Живет и пусть живет. Что уже говорить о других вещах. 

В таких местах, если нет поддержки с воли, психологическое и физическое здоровье под большим вопросом. Например, парню дали 10 лет за убийство. Сам он из неблагополучной семьи с периферии. Его никто не поддерживал, а он очень переживал. Однажды его сестра прислала письмо, что выслала посылку. А там для счастья достаточно банальных продуктов. И он ждал эту передачу, ходил по баракам с утра до вечера. Ждал неделю, две. И в итог повесился. И такие случаи не редкость. Проиграл много денег, бросила девушка – повесился».  

Часть 3: связь со свободой или ее отсутствие 

«Мне не удалось продолжить общение с некоторыми друзьями. Раньше я многих так называл, но сейчас это слово имеет большее значение. Дружат, потому что есть что-то общее: интересы, дело. Но сохранить это спустя 8 лет сложно. Проблема в том, что даже навещать на зоне могут только близкие родственники.  

У меня была любимая девушка, с которой мы поженились в колонии. Задерживаться на 8 лет в колони не планировал. Надеялся, что попаду под одну из амнистий. На тот момент моя мама была беременна. То есть на свободе меня ждали.  

Но в 2015 году после выхода декрета об ужесточении наказания осужденных по  328 статье стало понятно, что я здесь надолго. Это поняла и моя девушка. Мы продержались 4 года, но мне надо было отпустить ее раньше… 

Связь с друзьями поддерживал по телефону. Также удалось найти много друзей на зоне. Там же не все синие, пьяные и беззубые. Есть и нормальные люди. А если ты прожил с таким человеком 8 лет, знаешь его как себя, то почему бы не продолжить общение на воле? Мои друзья с зоны будут надежнее тех, кто здесь. Ведь когда вместе преодолеваете сложности, это вас сплачивает». 

Информация и как ее добыть 

«Зона – это изоляция и цензура. Многие книги запрещалось передавать, если их сочли за пропагандистские. Интернета нет. Новости со свободы узнавали через разговоры, газеты и единственный телевизор. По внутреннему каналу крутили новинки кино. Но у нас был популярен футбол, потому что делали ставки и зарабатывали на этом. Так что сильно проблем с информацией не было. При желании можно было даже завести телефон. Но с такой плотностью это сложно держать в тайне».  

Часть 4: свобода ли? «Химия», или учреждение открытого типа 

«После определенного количества лет есть возможность замены приговора на более мягкий. На сленге это называется «химия». Отсидев ¾ срока (5,4 года) за хорошее поведение могут перевести в исправительное учреждение открытого типа.  

Через 7 лет заключения я поехал в Гомель. Данная программа предполагает свободу, но при условии хождения на работу и наблюдения. То есть ты ездишь на работу и возвращаешься с нее по табелю, в котором дежурная часть указывает время прибытия и отъезда. Время на дорогу рассчитывает оперативник. Опоздал – нарушение. За три выговора отправляют обратно в колонию.  

По возвращению дышишь в трубку, тебя обыскивают и проверяют глаза. Но находятся индивиды, которые употребляют. Был период, когда я работал на СТО. В первый день мои коллеги сделали «дорожки» (имеется в виду употребление мефедрона – психостимулятора в виде порошка) и предложили мне, но я отказался. Через некоторое время одного «спалили». Он приехал на работу, предложил ребятам понюхать. И их сразу же «приняли».  

Я боюсь получить еще один большой срок. После этой истории на меня упала тень. Но доказать свою непричастность легче: можно сдать анализы.  

Какая обстановка? 

«Условия на «химии» получше. В комнате 6 человек, есть холодильник и кухня. Работа предоставляется на ферме, пилораме и т.п. Зарплаты по 300 рублей. Также место для трудоустройства можно искать самому. Я работал в фирме по производству стеклопакетов 7 месяцев. Иногда удавалось отпроситься с работы на 2 часа раньше и погулять по городу. Но это редкие случаи. На себя времени нет. 

Следующая ступень – «домашняя химия», либо УДО. Для этого проводится комиссия. Дата моей менялась три раза: в октябре, декабре и 22 марта, после которой я был освобожден».  

Адаптация на свободе 

«Освобождение напоминает переезд в заграницу. В страну с другой культурой, правилами жизни, принципами.  

Я могу перепутать «Галилео» и «Галерею», могут возникнуть трудности с вызовом такси. Тогда приходится вскрывать карты. Мне даже интересна реакция. Многие удивляются, что сидел. Но, конечно, смотрят уже по-другому.  

Найти работу с судимостью трудно. То есть ассоциации, стереотипы у людей есть. В большинстве случаев они оправданы, но не всегда. Вот ты идешь на работу, тебя хвалят. А потом в перечне необходимых документов на трудоустройство указывают справку, что не привлекался по уголовной ответственности». 

Свою историю Олег закончил выводом о том, что накопленный за все эти годы энтузиазм испаряется. После такого срока хочется жить нормальной жизнью, заниматься любимым делом, а общество воспринимает тебя, как второсортного. Мало кто доверяет, а многие даже побаиваются.  

Исходя из истории нашего героя и исследования, можно сделать вывод, что заключенные либо частично готовы, либо не готовы к жизни на свободе. В данном случае следует отметить большой пробел в работе социальных служб. Подготовка к адаптации может качественно снизить уровень преступности. Для этого следует разработать и внедрить максимально возможное количество тренингов, которые будут развивать адаптивные способности осужденных (умение говорить, вести себя в обществе, трудоустраиваться и т.д.), оказать помощь в трудоустройстве. Социальная служба также должна проверить наличие жилья и возможности проживания в нем, а в случае отсутствия такового постараться найти, например, договориться с родственниками осужденного.  

Однако, бывшие заключенные нуждаются не только в помощи со стороны социальных служб, но и со стороны самого общества. И во втором может помочь каждый из присутствующих. Я прошу не придерживаться стереотипов, и, если человек достоин и готов к мирной жизни, не ставить на нем крест, а дать возможность доказать свою адекватность. В конце концов, каждый из нас нуждался в помощи в трудный момент. Данный случай – не исключение.  

Представьте, что один из ваших неудачных случаев гиперболизировали: вы напились, а назвали алкашем, или вам каждый раз за переход на красный свет или курение в неположенном месте дают «административку». Суть в том, что среди осужденных есть множество людей, умных, талантливый, перспективных, которым не повезло.  

Оправдывать их преступления не следует, но стоит помочь тем, кто изменился или хочет измениться. Разве вы не хотели получить второй шанс? Разве не заслуживали его?